dortmung (cherjr) wrote,
dortmung
cherjr

«Неудержима склонность русского человека к доносу, к жалобе»

29 декабря 1958 года из Уголовного кодекса РСФСР было изъято понятие «враг народа», державшее советских граждан в страхе на протяжении нескольких десятилетий. Оказаться врагом мог каждый: для этого вовсе не обязательно было вынашивать планы по свержению власти. Политический анекдот, косой взгляд, неосторожное слово – этого было достаточно для отправления в места не столь отдаленные, а иногда и для приговора к высшей мере наказания. Воспоминания тех, кто был причислен к «врагам народа», – в нашем материале.

«Арестовали меня с большим опозданием: отца казнили в феврале тридцать восьмого, мать погибла еще раньше, о ее смерти — «самоубийство через повешение» — мне суждено узнать только в 1956 году из справки ЗАГС города Ханты-Мансийска. Мне, сыну «врага народа», дали окончить институт и даже позволили год поработать на воле. Почему? Впрочем, как я позднее убедился, в действиях тайных органов искать логики не следует».

«Сколько нас здесь было? Сколько сидело в тот год в тюрьмах и лагерях? Много позднее я узнал, что число заключенных в тюрьмах и лагерях к 1940 году достигало шестнадцати миллионов. Это же сравнимо с населением таких стран, как Бельгия и Дания, вместе взятых».

«В камере доктору успели объяснить особенности статьи 58 Уголовного кодекса. Если бы он сам рассказал политический анекдот, его привлекли бы по пунктам 10 — антисоветская агитация и 11 — то же деяние, но групповое. Он никого не агитировал, не участвовал в организации? Он только молча слушал? Что ж, и это предусмотрено статьей 58. Срок он получит по пункту 12: знал и не донес».

Антонов-Овсеенко А. В. «Враги народа»

«С первой тюремной минуты мне было ясно, что никаких ошибок в арестах нет, что идет планомерное истребление целой «социальной» группы — всех, — кто запомнил из русской истории последних лет не то, что в ней следовало запомнить. Камера была набита битком военными, старыми коммунистами, превращенными во «врагов народа». Каждый думал, что все — страшный сон, придет утро, все развеется и каждого пригласят на старую должность с извинениями».

«Люди в следственной тюрьме делятся на два рода. Подлецу, когда он попадает невиновным в тюрьму, кажется, что только один он — невиновен, — а все окружающие его — несомненные государственные преступники. Как же — их арестовало НКВД, которое никогда не ошибается. Порядочный человек, когда он попадает в тюрьму, рассуждает так: если меня могли арестовать невинно, незаслуженно, как выражались в 1969 году газеты (как будто можно в отношении репрессий применить прилагательное «незаслуженное». Репрессия есть репрессия. Это государственный акт, в котором личная вина пострадавшего имеет второстепенное значение), то и с моим соседом по камере может случиться то же самое.

Я вскоре стал старостой камеры и несколько месяцев пытался помочь людям обрести самих себя. Трудная это штука, но успокоить новичка очень важно». Шаламов В. Т. «Моя жизнь»

«Ударит звонок на обед их бараку (после рабочих). Потянутся от барака к столовой: старухи, старухи, старухи. Три сотни: трясут головами, слезятся глаза, шевелятся морщины; крючась, движутся с костылями и палками. Под руки ведут почти слепых.

Страшное шествие из фантазий Гойи?

Нет, живая действительность: строй «врагов народа», отбывающих срок наказания.

Вот враги: на табурете сидит 80-летняя игуменья монастыря. Она почти никого не узнает, не помнит. Молча дремлет».

Гаген-Торн Н. И. «Memoria»

«Между чеченской молодежью и нашей все время возникали потасовки, драки, иногда с поножовщиной. Однажды произошла большая драка в нашем общежитии. Когда она как-то сама собой кончилась, явилась милиция; похватала всех, кто был в общежитии (большинство участников успело убежать и скрыться). Среди арестованных оказался и я. Нас увезли из поселка, где все знали, как было дело. Судили всех в один день, не разбираясь, кто прав, кто виноват. Так я попал в страшные карагандинские лагеря — Карлаг.

Дальше обстоятельства моей жизни сложились так, что я решил бежать за границу. Я просто не видел для себя другого выхода. Со мной вместе бежал молодой парень Анатолий Будровский. Мы пытались перейти иранскую границу, но нас обнаружили. Взяли в сорока метрах от границы.

Это было 29 октября 1960 года.

Пять месяцев меня держали в следственной тюрьме ашхабадского КГБ. Все это время я сидел в одиночке, без посылок, без передач, без единой весточки от родных. Каждый день меня допрашивал следователь Сафарян (а потом Цукин): почему я хотел бежать? КГБ предъявило мне обвинение в измене родине, и поэтому следователя мои ответы не устраивали. Он добивался от меня необходимых показаний, изматывая меня на допросах, угрожая, что следствие будет длиться до тех пор, пока я не скажу то, что от меня требуется, обещая за «хорошие» показания и раскаяние добавку к двухразовому тюремному питанию. Он не добился своего и не получил ни от меня, ни от сорока свидетелей никаких материалов, подтверждающих обвинение. Но меня все-таки судили за измену».

Марченко А. Т. «Мои показания»

«На второй день после моего прибытия в лагерь собрали «обыкновенных» ЧСИРов в круг перед бараками, поставили меня и жену Якира в центр круга и начальник, приехавший из ГУЛАГа (Главное Управление лагерей), крикнул во весь голос: «Видите этих женщин, это жены злейших врагов народа; они помогали врагам народа в их предательской деятельности, а здесь, видите ли, они еще фыркают, все им не нравится, все им не так». Да мы и фыркнуть-то не успели, хотя нравиться там никому не могло. Мы были даже относительно довольны, что после долгого мучительного этапа и пересыльных тюрем наконец (как мы думали) добрались до места назначения.

С яростью прокричавший эти страшные слова здоровый, краснощекий, самодовольный начальник направился к воротам Томской тюрьмы. Заключенные в ужасе расходились. Были и такие, кто стал нас сторониться, но большинство негодовали. Потрясенные, мы не могли сдвинуться с места — было такое ощущение, будто нас пропустили сквозь строй. Так и стояли в оцепенении на сорокаградусном морозе, пока кто-то не отвел нас в барак, в наш холодный угол у окна, обросшего толстыми махрами снега. Двухэтажные нары были битком набиты женщинами. Ночь — сплошное мучение: мало кому удавалось устроиться свободно, почти все лежали на боку, а когда хотелось переменить положение, надо было будить соседку, чтобы перевернуться одновременно, и начиналась цепная реакция всеобщего пробуждения».

Ларина А. М. «Незабываемое»
Tags: общество
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • ТОП 100 прилагательных

    actual — фактический, реальный, действующий alone — одинокий another — ещё один, другой, новый awful — страшный, ужасный basic — главный, базовый,…

  • Как устранить свист ремня генератора

    В процессе эксплуатации автомобиля владелец сталкивается с множеством проблем, в число которых входит и неприятная ситуация с ремнем генератора. Он…

  • Что может быть интимнее секса?

    Один плеер на двоих. Одна музыка. Твой взгляд на неё, когда она спит..так безоружно, не накрашено, неконтролируемо. Сплетение пальцев. А еще…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments