Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Антон Павлович Чехов про секс

(из письма Суворину, 18 мая 1891 года):

...Диван очень неудобная мебель. Его обвиняют в блуде чаще, чем от того заслуживает.

Я раз в жизни только пользовался диваном и проклял его. Распутных женщин я видывал, и сам грешил многократно, но Золя и той даме, которая говорила вам «хлоп – и готово», я не верю. Распутные люди и писатели любят выдавать себя гастрономами и тонкими знатоками блуда; они смелы, решительны, находчивы, употребляют по 33 способам, чуть ли не на лезвии ножа, но все это только на словах, на деле же употребляют кухарок и ходят в рублевые дома терпимости.

Все писатели врут. Употребить даму в городе не так легко, как они пишут. Я не видел ни одной такой квартиры (порядочной, конечно), где бы позволяли обстоятельства повалить одетую в корсет, юбки и турнюр женщину на сундук, или на диван, или на пол и употребить ее так, чтобы не заметили домашние. Bce эти термины вроде в стоячку, в сидячку и проч. - вздор. Самый легкий способ, это постель, а остальные 33 трудны и удобоисполнимы только в отдельном номере или в сарае.

Роман c дамой из порядочного круга – процедура длинная.

Во-первых, нужна ночь, во-вторых, вы едете в Эрмитаж, в-третьих, в Эрмитаже вам говорят, что свободных номеров нет, и вы едете искать другое пристанище, в-четвертых, в номере ваша дама падает духом, жантильничает, дрожит и восклицает: «Ах, боже мой, что я делаю?! Нет! Нет!», добрый час идет на раздевание и на слова, в-пятых, дама ваша на обратном пути имеет такое выражение, как будто вы ее изнасиловали, и все время бормочет: «Нет, никогда себе этого не прощу!» Bce это не похоже на «хлоп – и готово!».

Из книги Этана Цукермана «Новые соединения. Цифровые космополиты в коммуникационную эпоху»

В 2011 году пастор Терри Джонс публично сжег Коран. После этого здание американской дипмиссии в Бенгази подверглось нападению, в ходе которого был убит посол. Newsweek поместил на обложку фотографию разъяренных арабов, снабдив ее заголовком «Ярость мусульман».

Множество популярных СМИ поддержали этот обличительный пафос, упустив из виду куда более важное событие: жители Бенгази, обычные мусульмане, были настолько возмущены атакой на посольство, что, собравшись многотысячной толпой, отправились к резиденции фундаменталистской группировки, взявшей на себя ответственность за нее, и вынудили ее руководство покинуть территорию.

Алгоритмы рекомендаций в социальных сетях и поисковиках устроены так, что мы не расширяем свой горизонт, а, наоборот, все больше замыкаемся на френдленте: мы видим то, что хотим увидеть, и то, что интересно нашим друзьям, но не то, что может быть нам действительно полезным.

Несмотря на появление интернета, доля международных новостей в американских СМИ снизилась с 45% в 1960-х годах до 10% в наши дни. Запросы на неамериканские фильмы по Netflix составляют около 5% от общего числа, количество переводных книг в США ежегодно составляет менее 3%, а свыше 95% трафика среди новостных сайтов Европы и Америки достается национальным ресурсам.

Из этой прогрессирующей изоляции рождается масса мифов о других странах и культурах. Например, на товары, сделанные в Китае, приходится лишь 2,7% потребительских расходов американцев, и это несмотря на укоренившуюся в массовом сознании уверенность в повальном засилье китайских вещей.

Во время матча сборной Бразилии на чемпионате мира 2010 года фанаты команды развернули баннер с фразой «Cala Boca Galvão», которую тут же начали ретвитить тысячи бразильских болельщиков. Оказавшись в трендах, фраза заинтересовала иноязычных пользователей, на помощь которым пришли бразильские шутники, объяснившие, что Galvão – это редкая птица, которую истребляют ради перьев для украшения карнавальных костюмов. Поэтому, якобы, был создан институт Galvão, в фонд которого с каждого твита «Спасите птицу Galvão» поступало десять центов. Затем было опубликовано фото Диего Марадоны с зеленым пером в носу – оказалось, что перья имеют еще и галлюциногенные свойства.

И только когда фраза набрала сотни тысяч ретвитов, появился материал New York Times, раскрывший ее истинный смысл; перевод означал: «Заткнись, Гальвао». Гальвао – это фамилия комментатора, чья некомпетентность и полная штампов речь настолько надоели бразильским болельщикам, что они придумали оригинальный способ заткнуть его.

Писатель, ресторанный критик, порноактер, каннибал и некрофил Иссэй Сагава со своим адвокатом, Париж

Примечательно, что "звездная" карьера Сагавы началась уже после совершения жестокого убийства и надругательства над трупом, а точнее благодаря этому. В 1981 году студент Сорбонны из Японии пригласил к себе одногруппницу почитать стихи. Голландка Рене Хартевелт жалела тщедушного чудика и иногда соглашалась составить ему компанию. В квартире Сагава убил девушку выстрелом в затылок, после чего в течение нескольких дней насиловал труп и ел различные его части, фиксируя процесс на фотокамеру. Стоит отметить, что рост японца был 144 см, а его жертва обладала спортивным телосложением и ростом 178 см. Извращенца задержали после попытки скинуть два чемодана с останками в Булонском лесу. Отец Сагавы, будучи очень богатым бизнесменом в Японии, нанял ему лучших адвокатов и подключил все имеющиеся связи, чтобы спасти непутевого сынульку от возмездия. В результате его признали невменяемым и поместили в клинику на принудительное лечение. В 1984 году Сагаву депортировали в Японию, а к 1986 году и вовсе выпустили на свободу из–за какой–то бюрократической неразберихи в процессе передачи документов от французской стороны.

На родине Сагава к тому моменту уже имел скандальную известность, которую начал лихо конвертировать во всенародную славу и большие деньги. Он написал несколько автобиографических книг, которые стали бестселлерами, ходил по различным телешоу (в том числе и кулинарным), поработал ресторанным критиком, поучаствовал в качестве актера в порнофильмах на людоедско–фетишистскую тематику. Все гонорары он по собственному признанию тратил на развлечения и белых женщин. В 2011 году он пожаловался в интервью, что популярность его тяготит. Каннибал–селебрити до сих пор живет в выделенной государством квартире в префектуре Тиба. Такие дела.

P.S. Если кому–то интересно, по его словам человечина похожа на тунца.

Осень!

Ах лето так далеко, дожди тепло уносят,
Оно не придёт сюда и мне к нему не дойти.
А вот осень приходит всегда, когда её не просят,
И осень уходит когда не просят её уйти.

И небо так далеко, за тучами, облаками.
Что толку если просвет, ведь мне всё равно не взлететь.
А тучи и облака так долго смеялись над нами,
Что льют от хохота слёзы в земную. холодную твердь.

Лето смеётся издалека, а рядом бродят дожди,
Осень, неси свои облака, мимо не проходи!
И нам остаётся земля, хоть на ней ничего не осталось,

Ни листьев, ни цветов, ни просто свежей травы.
Но есть у земли всегда к людям странная жалость,
Она разрешит поплакать о том, в чём мы не правы.
Что лето так далеко, что осень тоже проходит,

Что в тучах опять просвет, а я не умею летать,
Что я не верю осенней, солнечной, тёплой погоде,
Что лето в гости пришло, а я не могу принять!

Лето смеётся издалека, а рядом бродят дожди,
Осень, неси свои облака, мимо не проходи
Автор Марина Тихомирова

Царевич

Царевич был стрелком-мазилой,
На тренировки не ходил,
Стрельнул не глядя, что есть силы,
Да и в лягушку угодил.

Смеялись братья над Иваном,
И ухмылялся двор тайком,
Отец был в шоке. Как ни странно,
Один Иван не видел в том

Трагедии и злой судьбины.
Лягушку положил в карман,
Да свадьбу с ней сыграл по чину,
Ведь был обет на это дан.

А вот когда лягушка стала
Царевной, рты открыли все.
И при дворе она блистала,
Не то что в лесополосе.

Мораль такая: лишь удача,
Фарт, гороскоп, сама судьба -
Решают в жизни все задачи,
А не отменная стрельба.

55 лет диссидентскому движению

В этот день, в праздник ещё действовавшей тогда Сталинской Конституции, у памятника Пушкину в Москве собрались диссиденты, которые устроили демонстрацию («митинг гласности») в защиту писателей Даниэля и Синявского.

Это была первая открытая оппозиционная демонстрация в Москве с 7 ноября 1927 года, когда в десятую годовщину Октября на улицы столицы вышли оппозиционеры-троцкисты. Но то событие к 1965 году было уже прочно и давно забыто, даром что оно описывалось в официальном «Кратком курсе истории ВКП(б)». И вряд ли кто-то из собравшихся у памятника Пушкину в холодный вечер 1965-го вспоминал о той, предыдущей оппозиционной демонстрации на столичных улицах. Нет, едва ли эти люди мыслили себя продолжением левой оппозиции 20-х годов, скорее, они считали, что открывают совершенно новую страницу истории.
Да так оно и было: с 1965 года оппозиционное декабрьское стояние диссидентов у бронзового Пушкина стало традиционным, и проходило ежегодно… вплоть до самых 80-х годов, когда оно плавно и победоносно переросло в уличные шествия неформалов, потом в массовые оппозиционные митинги, а затем в крушение социализма и распад Союза ССР.

Можно сказать, что в тот морозный день на заснеженной Пушкинской площади маленький снежок покатился с горки, постепенно обрастая новыми слоями, и спустя четверть века разросся в грандиозную лавину, всё сметающую на своём пути и изменившую весь мир (увы, по мнению многих, включая и автора этих строк, совсем не в лучшую сторону). Невольно возникает вопрос: а могла ли эта лавина покатиться по другому пути, и что вообще спровоцировало её сход?
Почему это событие — арест двух человек, Даниэля и Синявского, и их осуждение в феврале 1966 года — так взволновало общественность? Чтобы разобраться в этом, надо понять, в чём заключались главные перемены, принесённые обществу XX съездом партии и Октябрьским пленумом ЦК 1964 года.
Развенчание Сталина на XX съезде даровало руководящему слою советского общества именно то, о чём он давно уже втайне мечтал — гарантии личной неприкосновенности, сохранности жизни и свободы.
Это касалось и партийных оппозиционеров, например, таких, как участники т. н. «антипартийной группы Молотова-Кагановича-Маленкова» 1957 года. Октябрь 1964-го дополнил это «бережным отношением к кадрам», то есть гарантией пожизненного сохранения социального статуса для руководящего работника. Интеллигенция, со своей стороны, тоже радовалась этим переменам, так как считала, что все эти гарантии распространяются и на неё. Как говорила Евгения Гинзбург, отражая общее ощущение людей своего круга: «Я благодарна Никите [Хрущёву] не только за то, что всех нас выпустили… но и за то, что избавил нас от страха. Почти десять лет, пока не арестовали Синявского и Даниэля, я не боялась».
И вот после сентября 1965 года интеллигенция внезапно получила резкий «холодный душ» на свою голову, когда выяснилось, что двух весьма известных людей (только летом 1965-го в серии «Библиотека поэта» вышел из печати сборник стихов Бориса Пастернака с предисловием Синявского) можно запросто арестовать и отправить в лагерь за их литературные труды!
Всё это — возмущение, непонимание, шок, протест — выплеснулось в «письме 62-х», опубликованном в 1966 году официальной «Литературной газетой». [...] Обратим внимание, в каком энергичном, напористом ключе составлено обращение. Это совсем не стиль всеподданнейшего прошения о помиловании! Это пишут люди, чувствующие себя соавторами строительства нового общества, выступающие от имени самой истории. Много раз в коротком тексте настойчиво повторяется слово «требуют». Освободить Даниэля и Синявского, по их мнению, «требуют интересы нашей страны. Этого требуют интересы мира. Этого требуют интересы мирового коммунистического движения».
А в их словах о том, что эпоха «требует расширения (а не сужения) свободы интеллектуального и художественного эксперимента», ведь заключена целая политическая программа! Она была адресована руководству правящей партии, но, отвергнутая им, стала программой действий диссидентства, а потом — программой перестроечной интеллигенции.
Но было и ещё кое-что, о чём широкая публика тогда не ведала. Оказывается, дело Даниэля и Синявского вызвало острую борьбу не только среди общественности, но и в верхах советского руководства. Об этом рассказал позднее в мемуарах, в частности, Анастас Микоян, в те дни — Председатель Президиума Верховного Совета СССР, то есть формальный глава Советского государства. Он писал:
«Помню, как Суслов и его чиновники из Отдела пропаганды ЦК начали «дело Даниэля и Синявского». Это дело очень походило на позорную войну Хрущева против Бориса Пастернака… И вот теперь, оказывается, то же самое: на этот раз — без Хрущёва, при руководстве Брежнева, обрушилось на двух писателей. Как будто все сговорились оттолкнуть интеллигенцию от партии. Невероятно! Я зашёл к Брежневу (был ещё членом Президиума ЦК и Председателем Президиума Верховного Совета), долго внушал ему, что никакой пользы не будет от такого разноса за публикации под псевдонимами за рубежом, а тем более суда над писателями, о чём уже говорили всерьёз. Старался находить слова и аргументы, понятные для него. И убедил. Вместо уголовного суда он согласился ограничиться товарищеским судом в Союзе писателей. Но уже на следующий день узнаю, что уголовный суд будет — это решение Брежнев принял после того, как к нему зашёл Суслов».
Может показаться парадоксальным, что Микоян, человек старшего поколения большевиков, ещё сталинской закалки и выдержки, добивался мягкого решения вопроса. Однако, как опытный политик, он ясно понимал, что если уж ХХ съезд даровал определённые права и гарантии руководящему слою партии, то нельзя обделять этими же правами и интеллигенцию, не нанеся ей этим тяжкой обиды, а это может привести её в стан политических и классовых врагов и повлечь непоправимые последствия для всего общества.
К 1991 году между партией и интеллигенцией выросла уже не трещина, а целая непроходимая пропасть, в которую в конечном итоге провалился и социализм, и СССР, а потом, в качестве заключительного аккорда, и сама советская интеллигенция (которая из «инженеров человеческих душ» была в 90-е годы разжалована в «иждивенцы и нахлебники»).
Некоторым, довольно слабым утешением может послужить тот факт, что после этого повторного разочарования 90-х годов часть интеллигенции вновь, хоть и со скрипом и с полувековым опозданием, начала потихоньку поворачиваться к левым идеям, от которых столь опрометчиво отвернулась после 1965 года. Но это, как говорится, уже совсем другая история.

Мама

Ты надежду вручила, чтоб пламя свечи
Довело до родного порога.
Не найти мне в укутанной в стужу ночи,
Где проложена к дому дорога.

Наугад до тебя мне идти не впервой,
Разменяю рубли безвозвратно,
Возвращаюсь назад с захудалой сумой,
Но с надеждой, что примешь обратно.

За меня, как тогда, в уголке помолись,
Извини, если был я упрямым.
За мою беспробудно-беспечную жизнь
Помолись перед Господом, мама.

Если женщину встречу в нелёгком пути,
Мне неважно, постарше, моложе...
Лишь бы с той мне случилось по жизни идти,
На тебя хоть немного похожей.

Пролетают секунды, сменяя года,
В суете сквозь невзгоды и спамы...
Знайте. Там, за преградой из тонкого льда
Дожидаются милые Мамы.

© Владимир Филатов

Чёрный дым

Вдоль дороги проснулись цикады
За разрушенным взрывом мостом.
Гулкий отзвук шальной канонады
Сотрясает твой старенький дом.

Стонут в ивах свинцовые ветры.
Клён у дома, как прежде в строю.
Чёрный дым поглотил километры,
Задурманив Отчизну твою.

Ураганом срубило пол крыши,
Словно пенку ножом с молока,
Тот, кто малость прицелился выше.
Уберёг от беды старика.

Светлый праздник Великой Победы,
Встретишь снова под вражьим огнём,
Вспоминая разруху и беды,
Что с войной ворвались в каждый дом.

Ощетинилось звёздами небо
На просторы донбасских степей.
На стакане два ломтика хлеба,
И поблёкшее фото друзей.

© Владимир Филатов

Михаил Шитов

Растеклась любовь меж пальцев талою водой
Не горюй, что так случилось. Не канючь, не ной
Не пеняй на неудачу, наговор и сглаз
Не тужи, что безвозвратно твой восторг угас

Не скули. Плач не поможет. Не торчи, не пей
Не терзай напрасно душу в сумраке ночей
Не смакуй обиду, горечь, плен небытия
Не желай, чтоб всё вернулось на круги своя

Рви, не рви на части сердце хнычь ли, слёзы лей
Никому не будет дела до любви твоей
Растеклась ОНА меж пальцев. Больше нет её
Может всё о чём мечталось было не твоё?..

Бывает

Чехов. Рассказ называется "Тина".
Хитрая дама, обставила всех.
Да, не один благородный мужчина
Вышел от дамы, как щипаный мех.

"Цветы запоздалые" - поздние слёзы.
"Доктор, по моему я вас люблю!"
Доктор очнулся достаточно поздно.
Жаль. Что поделаешь.Слёз я не лью.

Умная женщина стёрла "Хористку",
Мужа любовницу, как в порошок.
Светская дама достаточно быстро
Девку обставила. Это был шок!

Доктор "Ионыч", задушен мещанством.
Грудой банальностей, серой средой,
Мелкой вознёй, объеданием, пьянством.
Рвался - не вырвался. Знать, не герой.

Как пресмыкаются граждане в "Маске"!
Жалкое зрелище, не описать!
Не опознали сначала. К развязке
Поняли - шишка и ну целовать.

Милая "Душечка" - женское счастье.
Рядом с мужчинами вся не своя.
В них растворяясь, всецело во власти.
Вся в унисон, без раздумий любя.

Что для меня и волшебно, и странно:
Все персонажи живут и сейчас.
Я лишь коснулась слегка океана,
А океан этот - Чехов. Для нас!

(Наталия Варская)